Салтыковские соседи

Наши соседи из Салтыковки

Мы жили хотя и в бараке, но на первом этаже где были условия получше. На втором этаже  был самый настоящий советский барак, на всю длину дома тянулся длинный коридор,  с двух сторон которого дома всю располагались   На первом этаже кармашки, в которых жили всего по четыре семьи. Мы занимали целых две комнаты, поэтому у нас было только две семьи соседей: Кондрашкины и Кирпичниковы. У тети Маруси и дяди Васи Кондрашкиных было двое детей: старшая очень тихая и незаметная девочка Валя и мальчик Витя, моложе меня на год. Витя тоже был спокойный мальчик, но играть с ним удавалось крайне редко, потому что его отвозили в детский сад и привозили только на выходные. Зато дядя Вася был шумным, часто пьяным и гонял тётю Марусю и Валю, которые сидели у нас на кушетке и ждали, когда тот уснет, а потом так же тихо уходили.

Семья Кирпичниковых, несмотря на русскую фамилию, была чистокровно еврейской. У тети Ривы и дяди Гриши было трое детей. Старшая дочка Бэба жила в Севастополе с детьми и мужем морским офицером. Сын Изя тоже был военным. Помню, как он играл со мной, смеялся, давал примерить свою фуражку. А однажды вечером пришел к нам дядя Гриша с телеграммой в руках и с дымящейся папиросой в зубах, а все соседи прекрасно знали, что в нашем доме курить нельзя. Увидев такое нарушение существующего порядка, я подошла к маме и сказала:

— Скажи, чтобы дядя Гриша не курил!

Не могу точно воспроизвести, что такое обидное ответила мне мама, но я заплакала. Самое удивительное, что дядя Гриша тоже заплакал, стал быстро ходить взад-вперед по комнате. Разговор шел на идише, и я не очень понимала. Вдруг мама сама предложила соседу:

-Курите, Гриша, курите! — и принесла ему пепельницу. Дядя Гриша докурил, из глаз его опять потекли слезы, и он, закрывая платком глаза, ушел. А мне пришлось выслушать про то, как должны вести себя дети, когда взрослые расстроены. Я была девочкой любознательной и спросила:

— А чем был расстроен дядя Гриша?

-Изя умер!

— Как умер, он же молодой!

-Погиб на маневрах, — сказала мама, и глаза её заблестели.

Младший сын Кирпичниковых Лёнька был на пять лет старше Любы, но в отличии от сестры, которая никогда со мной не играла, любил играть со мной. Тетя Рива часто приходила к бабушке, и они вели долгие разговоры непонятно о чем. Мне это не нравилось, потому что у меня похищали мою бабушку, а меня отправляли поиграть с Лёней. Чаще его дома не было, но если он дома был, то бросал все дела и бегал за мной, играл в прятки, в жмурки, в салочки, хватал меня, таскал по комнате, сажал меня на колени и читал какие-то неинтересные книги.

С дядей Гришей жизнь сыграла злющую шутку. Неожиданно, его младший сын Лёня, курсант военного училища, умер от лейкемии. Через год умерла тетя Рива, не перенеся смерти двух сыновей, и остался дядя Гриша один. Остаток жизни он прожил с незамужней сестрой тети Ривы.

В нашем же доме жила сестра тети Ривы тетя Бася Межерическая с мужем дядей Яшей. Они жили совершенно отдельно от всех жильцов. Дядя Яша прорубил отдельный вход, пристроил крылечко к своей комнате, но самое главное- у них была лошадь! Иногда мне разрешали её покормить сеном, но чаще всего лошадь была в разъездах.

У тети Баси были совершенно белые, седые волосы и блестящие золотые зубы. Ходила она всегда в белом фартуке и что-то готовила или шила. Она пекла очень вкусные пироги с рисом и всегда меня угощала. Дети у них были взрослые, но я ходила к доброй тете Басе, которая внимательно слушала меня, а я с выражением, громко декламировала ей стихи. Выучив новое стихотворение, я при первой же возможности отправлялась именно к ней.

На втором этаже над нашими комнатами жили двое соседей. Над гостиной жила какая-то неинтересная старушка, а над столовой жила тётя Паша Аронова с глуповатой дочкой Нинкой. Нинка училась на одни двойки и все время оставалась в каждом классе на второй год. Тетя Паша громко ругалась на бестолковую дочь. У них часто переворачивался таз с водой, а поскольку наши дома были сколочены из досок, то по нашему потолку разливалась лужа. Тетя Паша прибегала извиняться, а бабушка никогда не ругалась на нерадивую соседку, а только садилась в углу на табуретку и сочувственно качала головой.

Когда за тетей Пашей закрывалась дверь, бабушка с чувством говорила:

-Тьфу, штинкерн!

В доме напротив жила очень шумная тетя Таня Чернобельская, частый гость бабушки. Когда она приходила, то начавшийся с тихого приветствия разговор, быстро переходил в ожесточенный спор. Тетя Таня была малообразованной женщиной, но в своей правоте была всегда уверена. Споры бабушек носили лингвистический характер. Моя бабушка была с Волыни, а тетя Таня из Белоруссии, поэтому в их языке (говорили они на идише, молились на иврите) были некоторые отличия в произношении слов. Вот и нашли они предмет для постоянного спора: как надо говорить правильно. И сколько бы моя бабушка не объясняла ей, что в разных местах говорят по-разному, убедить спорщицу не могла.

В доме напротив жила еще одна бабушкина подружка Хана Вилинова. У неё, так же, как и у моей бабушки погиб на войне единственный сын, жила она тоже с дочкой и двумя внуками. Её зять тоже погиб и дети получали за отца пенсию. Хана тоже получала, как и моя бабушка, мизерную пенсию за потерю сына. Дочка Ханы имела чисто женскую специальность-работала библиотекарем и получала мизерную зарплату. У них был дед Иосиф, который несмотря на возраст тащил всю семью. В довоенной жизни дед был краснодеревщиком, но после войны никому не нужна была дорогая мебель-максимум, что было надо-это табуретки. Вот ихний дед сделал себе в сарае, где хранили дрова, мастерскую, и колотил с утра до вечера табуретки, которые сам продавал у нас на рынке.

Бабушку с Ханой Вилиновой объединяло общее горе. Они вместе вспоминали довоенную жизнь, своих сыновей и тихо плакали, не обращая на меня никакого внимания. Я уже знала, что когда придет баба Хана, то у моей бабушки будет плохое настроение. Однажды, едва дождавшись, когда уйдет гостья, расстраивающая мою бабушку, я спросила:

-Почему вы все время плачете и говорите: «мальчики, мальчики»?

-Ты еще ничего не понимаешь, -с сожалением сказала бабушка.

-Нет это ты ничего не понимаешь, — возразила я -они были уже взрослые, солдаты.

Тетя Шива Хижина работала инженером-химиком на «почтовом ящике 19», от которого и получила комнату на втором этаже нашего барака. Оказалось, что тетя Шива тоже родом из Новограда и даже училась в той же школе, что и мои родители, а бабушка знала её мать тетю Фаню ещё  до войны. Тетя Шива стала членом нашей семьи, и без неё не обходилось ни одно семейное торжество.

Своей семьи у неё никогда не было, и тетя Шива часто после работы приходила к нам, а вот я ходить к ним в гости не любила. То место, где поселились две одинокие женщины нельзя было назвать комнатой. Такого убожества я не видела ни у кого из соседей. Комната, которую они занимали представляла из себя кусок отгороженного коридора на втором этаже. Из-за этой комнаты, в которую попало окно, длинный коридор лишился естественного освещения с одной стороны. Даже в солнечный день, оставшееся окно не могло осветить  коридор, который тянулся через весь барак . Под потолком висело несколько тусклых электрических лампочек, но они часто перегорали. Самое интересное, что на второй этаж можно было входить из любого подъезда, и мне очень нравилось пойти гулять не сразу на улицу, а подняться на второй этаж и пройти через коридор, чтобы никто не заметил, и выйти из соседнего подъезда. Мне туда бабушка ходить не разрешала, но я была очень любознательным ребенком и, конечно, ходила и лазила везде.

Из мебели у Хижиных была одна кровать для тети Шивиной мамы. Кушетка, на которой спала сама тетя Шива, представляла из себя лавку, сколоченную из слегка обструганных досок; такой же был и стол. Стульев у них не было вообще, была только одна табуретка. Вторая, наверное, в комнате не помещалась. В углу за занавеской было что-то  отдалённо напоминавшее то ли кухню, то ли туалет, но помойное ведро, источавшее соответствующие запахи, там присутствовало. Шкафа для одежды не было вообще: вся одежда висела на гвоздях, вбитых в деревянные стены.

Описать запахи второго этажа невозможно. Это надо быть писателем. Короче, у каждой комнаты стояли помойные оцинкованные ведра, накрытые разными дощечками, стойко хранившими запахи содержимого вёдер. Крышки к вёдрам появились позже. Что было в этих ведрах можно представить, если знать, что в комнатах жильцов были ночные горшки, и что их содержимое было к утру в этих ведрах. Каждый сосед выносил ведро тогда, когда считал это нужным. Короче, на втором этаже стоя резкий запах человеческого присутствия.

Клопы были у всех- (стены то деревянные). С той лишь разницей, что у кого-то мало, у кого-то много. Надежней всего морить клопов было зимой на морозе. Как только холодало, то на белый ковер свежего снега жильцы выносили свой скарб, и кто как мог бил кровопийц. Клопов поливали керосином, посыпали порошком ДДТ, жгли спичками.

У Ивана Ивановича Барсукова, отца моего друга детства Веньки Барсукова, соседа тети Шивы, была паяльная лампа, которой он осенью обжигал туши выращенных им в сарае за лето свиней. Орденоносец и инвалид дядя Ваня казнил клопов паяльной лампой. Участники войны тогда еще были не ветеранами, а просто дядями. О том, что в войне участвовали тети, я в детстве не слышала. Тети в то время были молодыми и, не то, чтобы скрывали, но не рекламировали свое пребывание на фронте.

Тогда много что скрывали, чем потом стали гордиться. Вот, например, дядя Боря Ройтенберг скрывал, что у него была инвалидность по ранению, (ему на Курской дуге осколком мины разворотило бок) чтобы не выгнали с работы, т.к. он работал токарем на заводе, и такая работа могла ухудшить его здоровье.

Очень недолго прожила в нашем доме, напротив нас на первом этаже семья Гольдфарбов. У них был мальчик моего возраста очень умненький и чистенький Лёня, ходивший все время с завязанным белой повязкой горлом. Я к нему приходила играть в шашки, а он хотел играть в какие-то неведомые мне настольные игры, поэтому я бывала у него только тогда, когда пойти было не к кому. Его папа носил длинное кожаное пальто, а мама была очень модной и носила красивую шляпку с вуалью и большим бантом сбоку.

Однажды, я пошла к Лёне, а на их комнате висел замок и была приклеена бумажка, которую я принесла почитать бабушке. Как ругалась на меня бабушка, как кричала! Бабушка ничего не объяснила, а из разговоров взрослых я услышала, что Лёнин отец скрывал, что был в плену и за это его арестовали. Только спустя много лет я поняла, чего боялась бабушка.

В освободившуюся комнату Гольдфарбов вселили семью Кузнецовых. Их я по привычке тоже посещала. Сначала я приходила играть с их новорожденной дочкой Ирочкой, а её мама в это время спокойно оставляла нас одних и шла на кухню. Их сын Женя ходил уже в первый класс и с трудом осваивал чтение. Однажды вечером его папа, вернувшись с работы занимался с Женей, а я играла с Ирочкой.

-Ты умеешь читать? — неожиданно спросил он, обращаясь в мою сторону.

-Немного, — сказала я.

В семье считалось, что я читаю плохо, потому что Люба в моем возрасте уже давно прочла взрослую книжку «Дубровского», а я к чтению интереса не проявляла. Женин папа подошел ко мне и протянул открытую страницу Букваря. Ну Букварь это не «Дубровский», которого я принципиально до сих пор и не прочла. Я бодро начала читать, а Женин папа, мужчина богатырского телосложения, погладил меня по голове своей огромной ручищей и сказал сыну:

-Смотри, бестолочь! Вот какая умница, а она еще в школу не ходит! — и слегка треснул по голове нерадивого сына.

Я, конечно, сразу выросла в своих глазах- дома никто меня не хвалил, а сравнение с Любой было заведомо не в мою пользу, а тут еще «умница» за простой Букварь!

Однако, с тех пор у умницы появился страшный враг. Для начала, при первой же встрече Женя меня побил, и с тех пор, если я видела гуляющего Женю, то старалась не попадаться ему на глаза. К моему счастью мальчика редко выпускали гулять, но в гости к ним я больше не ходила.

Вообще мальчики из моего детства девочек били, дразнили и это считалось нормальным. Девочки играли отдельно от мальчиков, у тех были свои игры, и развлечения. Одним из развлечений мальчиков нашего двора было как-нибудь подразнить девочку, а потом убежать, а если девочки затевали групповые игры, то мальчишки мешали, портили, ломали. Время джентльменства еще не пришло. Хотя и юные леди тоже при выяснении отношений дрались, но драки были не такие жестокие, как у мальчиков, мы просто толкались и молотили кулачками.В драках у меня был большой опыт-со старшей сестрой я дралась с пленок. И играла я чаще всего с мальчиком Веней Барсуковым. В наших домах девочек было много, но моих одногодок не было вообще. У меня была подружка Вера Федюнина, на год старше меня. Рядом с ней жила Лора, но она была слегка глупой девочкой, и с ней играть было не интересно. Еще в соседнем доме жила Лидка Курапова, ну та была вообще на два года старше, и про неё отдельная история, почти роман. (Ляжки). Ко всем подружкам часто приезжали гости.

Наши соседи жили весело: собирались часто, пили водку, горланили песни, плясали на улице, а потом  шумно прощались до следующего раза, который наступал довольно быстро. В нашей семье редко, но были праздники, тоже приезжали гости, но всё проходило тихо, без песен. За столом вели какие-то разговоры, часто на идише, после застолья танцевали фокстрот или вальс под музыку из трофейного скрипучего патефона. Гости приносили с собой пластинки, а уезжая увозили с собой. Детей кормили за отдельным столом. Наши праздники были на мой взгляд просто скучными.

К соседям и к взрослым и к детям часто приезжали какие-то непонятные «крестные». родственники, но без имени. 

 

Несмотря на отсутствие слуха Лиза любила петь и пела, ничего не стесняясь, громко. Из песен Лиза знала одну «Катюшу», но мне было вполне достаточно. В детстве я любила, когда Лиза пела. Я просила её петь как можно громче, и она мне не отказывала. Это было пение для соседей. Чтобы мои подружки слышали, что у нас, как и у них, тоже весело и к нам тоже приехали гости, потому что к нам гости приезжали редко, только на праздники и не пели песен,

 Я по молодости лет не знала, кто такие крестные и думала, что они должны быть у каждого ребенка. Я спрашивала у бабушки, кто моя крестная, а она ничего толком мне объяснить не могла и говорила, что у нас никаких крестных не бывает. Я с такой несправедливостью смириться не могл⊗⊗⊗а и однажды, набравшись смелости, спросила у Лизы:

— Можно я буду называть тебя крестная? Лиза стала громко хохотать, стали смеяться родители, бабушка.

-Крестная, крестная!…

Тем не менее, с тех пор я с гордостью заявляла, что ко мне приезжала в гости крестная, а Лиза стала называла меня крестницей.

Бабушка Ася